— Бумажку с выдержками из Библии следует, по-моему, выбросить.

— Ты с ума сошел, Аркаша? Да ведь наши же сексоты, эти вонючки — Шмель, Разенков и на нас с тобой донос намалюют. Будто мы пособники и укрыватели контры. Опасайся этих гнид-осведомителей. И уничтожай их, так сказать, периодически, для профилактики. Не будь чистоплюем.

— Но ведь никакой антисоветчины в бумажке нет. Там цитаты из евангелия.

— Ты можешь сие доказать, Порошин?

— И доказывать не стану. У меня память хорошая. Выдержки из «Откровения» Иоанна Богослова, глава шестнадцатая.

— Но выдержки, Аркаша, со смыслом, с намеком. Любому понятно, что контра изображает революцию, товарища Сталина. Как там сказано? «Они пролили кровь святых и пророков... престол зверя... и сделалось царство его мрачно, и они кусали языки свои от страдания». Это ж, Порошин, как бы наиточнейший портрет нашей эпохи. Ась? Усек!

— Не хочется, Александр Николаевич, раздувать из мухи слона. Почерк детский. Написано скорее всего девочкой, школьницей.

— Почему полагаешь, будто прокламацию нацарапала девочка?

— Я знаю основы графологии, ну и чутье.

— Ладно, Порошин. Передай дело о листовке Матафонову. А сам займись этой чертовой бабкой. Прокурор подозревает, что мы ее прикончили и закопали. Но ведь не было этого. Стукнул ее сгоряча сержант пару раз. Ну, объявим ему выговор, если без причины бил. А старушенция сама концы отдала. Если бы нам потребно было уничтожить бабку, мы бы оформили приговор через решение тройки. Подозрения в отношении нас глупые, зряшные. Но кто мог стащить из морга труп? Голова идет кругом. Ну, бывай! Я поехал. И чуть не забыл: если в городе появится московская скульпторша Вера Мухина, организуй оперативное наблюдение. Есть указание, сверху. Прощевай!

* * *

Конопатый детина Матафонов нарочито кашлянул, стукнул легонько в дверь кабинета:

— Разрешите войти, товарищ начальник? Здрасьте! Прибыл по вашему приказанию!