Ему хотелось бы иметь дома большой прочный сейф, чтобы сломать о тот ногу и тоже скончаться от заражения крови, ибо наложить на себя руки был не в силах. Путь домой сопровождался сигналами множества автомобилей, чуть было не сбивших его, выходящего на дорогу на красный свет. Но, ни одна из машин так его и не сбила - а ведь он искренне желал этого. Как назло, Фаерману не встретилась, какая-нибудь шабутная группа подростков или уголовников, на которых бы он смог нарваться и встретить смерть из их рук. И даже сейчас, смотря на лежащее прямо перед ним на столе лезвие, то самое, коим Алиса покончила с собой, Александр Назарович не смел к нему прикасаться. Его ноги скользили в еще не до конца высохшей крови. Он потянулся к столу за бутылкой и не смог удержать ее. Бутылка со звоном разбилась о пол, смешав свое содержимое с кровью, но не размыв, а лишь увеличив и без того огромную багряную лужу. Александр протянул руку к полу и провел по нему ладонью, не обращая внимания на впивающиеся в кожу осколки, поднял ее к глазам, посмотрел на окрашенную в красный цвет ладонь. Кровь дочери, виски, собственная кровь – коктейль Дьявола, ни больше, ни меньше. Что ж, патентуй скорее, Сатана, пока, удивительно постаревший за последние несколько часов и уставший, подобно вьючной лошади, человек празднует свое горе!
- Ты со мной, моя милая. Папа всегда будет любить тебя. Ты всегда со мной, - выдохнул он, проводя окровавленной ладонью по бледному морщинистому лицу.
- Я тоже люблю тебя, папочка, - сердце защемило, когда голос дочери раздался откуда-то из коридора. Без выражения, холодный и прямой, но, все же, такой родной и любимый, что слезы ... горя ли, радости ли? Или, скорее, негодования, если вообще можно было отнести к ним это слово, казалось, совсем не подходящее по смыслу. Но, именно оно и отражалось на лице убитого горем отца. Он не смел верить в происходящее и, в то же время, всем сердцем желал этого. Так, как же тогда назвать эти чертовы слезы?.. предательски защипав покрасневшие глаза, соленая жидкость текла по щекам Фаермана.