- А оформишь как?

 - Да, какая разница, Алексеич? – отмахнулся он, - Попытка изнасилования есть, а от попытки до преступления полшага. Засажу, скотину. В тюрьме сам бабой будет. Ну, а пока ... поучу Артурчика уму разуму, - последнюю фразу он специально сказал громко, чтобы Артурчик, сидящий сейчас в углу и держащийся за живот, все слышал. Наглость в глазах кавказца угасала, на смену ей приходил страх.

 - Так и надо. Совсем оборзели, скоты.

 На полу за перегородкой сейчас лежали двое – Артурчик и, какой-то старый седой бомж. Тот, которого Гриша притащил. Рация на поясе Вишневского зашипела, чей-то голос сквозь шипение произнес, «Гриш, заводи ...». Гриша обошел Егора и направился к лежащему на полу бомжу. Не скрывая брезгливости, грубо схватил его за плечи изодранной куртки и развернул, приговаривая «Вставай, давай! Просыпайся!». Бомж резко открыл глаза, вцепился почерневшими от грязи пальцами в форменную кожанку Вишневского и затараторил:

 - Хек, оракул, блин, - усмехнулся Гриша, ловко вырвавшись из цепких лап старика, при этом, чуть не переломав тому кисти, - Подъем! Сейчас скорую вызывать будем.

 Старик, тяжело дыша, поднялся на ноги и поплелся за Вишневским вдоль по коридору. Проходя мимо Егора, он посмотрел ему в глаза и прошептал чуть слышно – «И мертвые пойдут по земле». При этом губы его не шевелились, а слова ножом врезались, казалось, в самую душу Егора.

 Квартира семьи Фаерман. 28 апреля, четверг, день

 Александр Назарович Фаерман. Предприниматель, заботливый муж, любящий отец

 В ванной комнате был погашен свет. Дверь чуть приоткрыта. Александр Назарович готов был поклясться, что слышал за дверью чье-то тяжелое хриплое дыхание.