Она с силой закусила губу, уставившись в одну точку, начала нервно дёргать ногой, обутой в туфельку размера на два меньше. И тогда до жирафа дошло….

— Ты боишься…

Она молчала.

— Сессен, да ты ведь влюбилась!

Она ещё яростнее дрыгнула ногой — и туфля, описав крутой вираж и выполнив мёртвую петлю, приземлилась в террариум, где я уже месяц пестовала яйцо, снесённое петухом(1).

— Крак, — сказало яйцо.

— Цензура! — сказал я. — Пойду, только не шевелись, пожалуйста, я ещё жить хочу.

Туча мглой онъа кроет, вихри снежные крутя — то, как вихрь, он вдруг завоет, то заплачет, как… крокодил. Ворчание Аспида портило и без того нешоколодное настроение. Видите ли, и лицо у меня бледное, и зубы чёрные! Сколько не объясняй, что это — обычный ритуал охагуро (2), и что танцевать я не могу (кимоно мешает), и парик не сниму (ибо рыжие волосы — неприлично), и разговаривать тоже не могу (не помню, что уж там за объяснение придумала), всё равно недоволен!

В общем, я славно повеселилась, посвящая опостылевшего кавалера в таинства красот средневековой Японии. Сессен по-партизански скрывалась в углу с Эриком, Инелен радостно прятала укусы на шее с помощью глубочайшего декольте — отвлекающий манёвр, надо полагать… С потолка медленно падали звёзды — и это был единственный приятный момент.

Прекрати ныть! — прикрикнула я. — Отрави Аспида и наслаждайся жизнью…

К нам подплыл Януш. Он некоторое время с сомнением рассматривал мою оштукатуренную мордочку, потом осторожно поинтересовался, не в родстве я с египетскими мумиями. Пока Апсид раздумывал, стоит ли вступаться за мою поруганную честь, мы с Янушем успели уединиться за колонной из искрящейся плазмы — якобы разобраться с моим генетическим древом.

— Рада тебя видеть, зубастик! То есть ДЕЙСТВИТЕЛЬНО рада.

— Я тоже, — вежливо отозвался вампирчик. — Лаэли, сегодня вроде не маскарад, почему ты в костюме пугала?