«Наступила ледовая эра, – думала Ронда. – В ней мы и живем».
Какой же иной жизни она желала? Ей мечталось о фейерверках, о дерзаниях, о браваде, о жизни, опрокидывающей все и всяческие барьеры, реальные или воображаемые. Хотелось жизни, преодолевающей страдания, жалость к себе и фальшь столь же легко, как антилопа преодолевает прыжком изгородь из колючей проволоки, в то время как коровы, полные самодовольства и тупости, взирают на эту изгородь, ничего не понимая. Жизни, преодолевающей грех – да, грех! – слепоты и компромисса.
Если бы только ей удалось справиться с чувством одиночества, с этим непрестанным, причиняющим боль ощущением, что в самом центре ее существа – пустота, будто что-то когда-то, в какой-то незапамятный миг ее прошлого заполняло это место, но было вырвано оттуда и утрачено навсегда.
5. Еще более совершенная луковица
Как и его отец в давнем собственном детстве, Бадди очень рано стал замечать, что в жизни присутствует что-то, нарушающее равновесие. Это было видно по тому, как двигались на фоне неба кроны деревьев, когда задувал ветер; как рыбы передвигались сквозь воду, а птицы – сквозь воздух. Это было видно по тому, как каждая вещь казалась отдельной от всякой другой вещи. И сам себе Бадди казался совсем отдельным.
Ему представлялось, что это неправильно. Более того, у него хранилось в памяти, да чуть ли не на самом кончике языка, воспоминание о жизни, совершенно не похожей на эту. В нем постоянно жило чувство, будто он что-то забыл и нет способа выяснить, что это было. Будто круг его жизни имел некий центр, образующий абсолютную пустоту; будто ему предназначалось быть связанным с чем-то, чего он и вообразить не мог; будто недоставало половины его существа.