– Мне очень нравится этот новый стиль, который ты себе придумала, с тех пор как взялась за дело, Полли. – Хап рассеянно провел рукой по лысине, глядя вокруг на керамических уток и фазанов, на настенные тарелки с портретами президента, на статуэтки и фотографии Элвиса Пресли, которые украшали теперь столики и стены зала.
– Да уж, – сказал Хип. – У тебя здорово получилось.
Полли просияла. Ее харчевня занимала второе место в той зоне ее сердца, которая называлась «Моя Гордость и Радость», – после ее сына Бадди (он сбежал с цирком несколько лет тому назад). То есть если не считать отца Бадди, любовь к которому была любовью всей ее жизни, хотя Полли уже оставила надежду когда-либо увидеть его снова. Она взглянула в сверкающий нержавеющей сталью отражатель за стойкой, взбила прическу – светло-каштановый начес с пучком – и поправила чуть съехавшие набок бифокальные очки в оправе с искусственными бриллиантиками.
Полли особенно гордилась своей коллекцией мемориальных изображений Элвиса, самой большой в районе Дельты. Коллекция уже начинала переливаться с полок и из застекленных шкафчиков на столики и стойки. Харчевня наконец-то встала на ноги, несмотря на то, что страна беспомощно барахталась на краю новой – Седьмой – Депрессии. «В конце концов, людям ведь надо есть!» – часто говорила Полли и ухитрялась как-то сводить концы с концами, хотя всегда бесплатно давала кусок пирога каждому проходившему мимо бродяге. Полли подумывала даже заманить цирк вместе с Бадди обратно в город, предложив им пустующий участок рядом с харчевней (чтобы они могли проводить там зиму) и три плотных еды в день.