– В кабаке, – ласково сказал кузнец. – Опечатанные лежат княжеской печатью.

– Печать восковая, не железная, – сказал Жихарь.

– Печать-то восковая, – согласился Окул. – А закон железный. Незримые путы, негремящие оковы – вот он каков, закон. Скоро на себе испытаешь.

– А ты словно бы радуешься, – сказал богатырь. – Словно тебе медом этот закон намазан.

– Тебе нас теперь не понять, – с сожалением сказал кузнец. – Беда тому, кто перемены в державе проспал: будет во все углы тыкаться, как слепошарый.

– Что мне долговая яма? – сказал Жихарь. – Народ небось выкупит. Я ведь вас от злодея освободил, вольность благую даровал... Мне всякий обязан!

Окул встал, подошел к Жихарю и взлохматил его рыжие, за зиму отросшие и свалявшиеся кудри шершавой лапой.

– Эх ты, – сказал он. – Никто гроша ломаного не заплатит – за зиму прожились. Да если кто чего и заначил, все равно не даст. А касаемо злодея... Многие о Жупеле сожалеют, особенно дружина: при нем-де порядок был, при нем-де все нас боялись, а теперь, наоборот, только и глядим, чтобы нас кто не обидел. Покоренные народы от нас помаленьку отложились, а злобу затаили...

Жихарь посидел, помолчал, подумал – надумал.

– Ты, Окулище, вот что, – сказал он наконец. – Ты давай баню топи: свататься пойду.

Кузнец поглядел на него с уважением и возразить не осмелился.

...Из бани богатырь вышел посвежевшим, и даже силы какие-то в него возвратились: потешил душу, погонял банного, который сдуру вылез в четвертый пар, хотел содрать богатырю шкуру со спины, да не на того нарвался. Кузнец не пожалел для друга чистой рубахи; рубаха, правда, была прожженная, зато в петухах. Нашлась и перемена портянок, а штаны все еще сохраняли позолоту шитья. Если очень придирчиво не вглядываться – жених и жених.