– Стой, стрелять буду, – буднично сказал он, опуская уставное, но явно лишнее «Стой, кто идет?».
Кто бы ни шел, указания у часового имелись четкие: не подпускать к флуггерам никого, будь то хоть Председатель Растов.
Я свой.
Часовой молчал.
Автомат был направлен на меня. Примкнутый штык целил мне в грудь.
Штыки – самые красноречивые ораторы в мире.
– Мне надо лететь.
Молчание. Как с теми егерями, которые не хотели выпускать меня из лагеря на Глаголе, когда я спешил на встречу со Злочевым. Только те были враги, а этот – свой.
– Нас всех сделают. Надо поднимать флуггеры в воздух. Это ты понимаешь?
Товарищ лейтенант, я кадровый. Так что проваливайте.
И верно, «кадр». Только «кадр» может использовать факт своей кадровости в качестве аргумента.
А аргумент-то веский, говорит сразу о многом. Например, о том, что человек устав знает неформально, вызубрил все параграфы. И не просто вызубрил – пропитался ими. И в данной ситуации он говорит «Стой, стрелять буду» не потому, что так учили, а потому, что так надо, потому, что им владеет несгибаемое намерение убить незнакомого лейтенанта в грязной парадной форме.
Один мой шаг – и часовой выстрелит. А если автомат даст осечку, он нанесет удар штыком – и порядок, ижорская сталь осечек не дает.
Ловить тут было нечего.
Я пошел дальше, воровато озираясь по сторонам. Стремление взлететь любой ценой приобрело для меня характер идефикс.
А вдруг попадется истребитель без часового?
Увы, нет. Все машины охранялись, причем на ударные флуггеры приходилось по два, а то и по три часовых. Что при этом радовало: с большинством машин работали техники.
Это меня немного протрезвило. Значит, массовый вылет все-таки считается делом решенным, мы не преданы командованием, не брошены на произвол судьбы. Вопрос лишь – почему нас, пилотов палубной авиации, никто не собирает кучкой, не говорит «Товарищи, скафандры получите там-то»? Или... или в наших услугах укрепрайон «Глетчерный» не нуждается? Неужели здесь такая прорва пилотов, что на наши флуггеры назначены экипажи-дублеры? Слабо в это верится...