Алексис кротко улыбнулся: он уразумел, что я - птичка высокого полета, и он явно старался понять: насколько высоко следует задирать голову?

Поравнявшись с Льюисом и Энн, Ястреб одарил двух Певцов лучезарнейшей из своих улыбок. Ответные улыбки были едва заметны. Льюис кивнул. Энн хотела коснуться его руки, но жест замер в воздухе.

Алексис уже наполнял для нас большие бокалы с измельченным льдом на дне, когда за следующей порцией подошел давешний юноша с воспаленными веками.

- И все же, миссис Сайлем, кто же, по-вашему, должен бороться с политическими злоупотреблениями?

...Регина Аболафия, затянутая в белый шелк, скупо и строго подкрашенная, слушала, поглаживая пустой бокал. На груди ее красовалась инкрустированная медная брошка. Мало, кого озадачивало, что ее, привыкшую быть в центре внимания, бесцеремонно оттеснили на второй план.

- Я борюсь с ними, - сказала Эдна. - И Ястреб. И Льюис, и Энн. В конечном счете, вам остается довериться нам. - И голос ее обрел властную высоту, доступную лишь Певцам.

И тут ткань беседы рассек смех Ястреба.

Мы обернулись.

Он сидел у живой изгороди, поджав ноги.

- Смотрите... - шепнул он, глядя на Льюиса и Энн. Она, тоненькая и светловолосая, и он, смуглый и очень высокий, замерли, закрыв глаза, трепеща от волнения (губы Льюиса разомкнулись).

- Боже, - прошептал кто-то, кому не мешало бы и помолчать, - они же собираются...

Я смотрел на Ястреба, - ведь очень редко выдается возможность видеть с_л_у_ш_а_ю_щ_е_г_о_ певца. Он замер в немыслимой позе абсолютного внимания; вены на шее набухли, ворот рубахи разошелся, приоткрыв края двух шрамов. Быть может, я был единственным, кто это заметил.

А Эдна уже оставила бокал, заранее горделиво улыбалась; и Алексис, хлопочущий у бара-автомата (гордости аристократических домов), встрепенулся и, махнув рукой вырубил ток. Урчание оборвалось, сделав тишину абсолютной - и лишь порыв ветерка (искусственного или настоящего трудно сказать) прошелестел по ветвям последним, робким и почти неуловимым шепотком: "ш-ш!"