Сердце мое разрывалось на куски. Одна часть моего внутреннего мира так восторженно хотела понестись на молодом жеребце в невиданные края, ощутить всем своим разумом чистоту и простоту мира, понять, что такое свобода. И, наконец, избавиться от чертовых платьев в кружевах. Другая же почтительно понимала, что у меня есть долг, который выполнить перед своими родителями я просто обязана, и другого выбора быть не могло даже в теории. Меня для этого и воспитывали, вся сознательная жизнь была основана на этих стремлениях. Это мой долг, что уж и говорить о мечтах, о свободе. Бессмысленно…

— Миледи Фунтай, ваша матушка пришла поговорить, — сообщила горничная, которая появилась в дверном проеме за минуту до своей госпожи.

В комнату вихрем ворвалась моя мать. О, что эта за женщина! В свои сорок восемь лет она купалась в мужском внимании, но при этом не забывала и про своего горячо любимого мужа. Своей красотой герцогиня Фунтай могла поставить в замешательство. В чертах ее лица не было ничего особо примечательного — гладкие скулы, прямой нос, округлый подбородок. Паутина мелких морщинок у губ, потому что она часто улыбалась, и одна глубокая линия посреди лба, свидетельствующая о долгой работе мысли. Слегка раскосые глаза, оттенка долголетнего бренди, черные, с посеребренными нитями, курчавые волосы. Фигура тоже была самая обыкновенная. Герцогиня не была высокого роста, едва доставала подбородком до груди мужа. Для своих лет она имела округлые, пышные формы, но не была полной. Вся ее магическая красота заключалась в умении себя держать и в проницательном взгляде. Мужчины и женщины млели под этим взглядом. Если она что-то приказывала, то все ей беспрекословно подчинялись. Если герцогиня улыбалась, то у всех на лицах безвольно тоже расплывалась улыбка. Красота ее таилась внутри, в силе духа и воле, а тело было лишь приятной окантовкой этого великолепного сокровища.

— Секевра Эверин Фунтай! — с хмурым взглядом официально бросила она. Я чувствовала ее недовольство, но никак не показала страха, который отчаянно закричал во мне. Как и все, я очень боялась крутого нрава матери, но единственная могла это не только скрывать, но и противоречить воле герцогини.