— На службу ужо с час отъехал, княже. В Земский приказ.

— Надо же… Откуда у него силы берутся чуть не каждый божий день пировать, да еще и о деле государевом помнить? А все ты, Пахом, ты виноват. Попрощаться надобно, попрощаться… — передразнил дядьку Андрей. — Обидится, дескать, хозяин. Вот, пожалуйте — «попрощались». Тебя бы на мое место!

— Дык, испей рассольчику, княже, — посоветовал холоп. — Я, как дьяк-то отъехал, зараз в погреб побежал, холодненького нацедить.

— Давай, — забрал у него Зверев запотевший серебряный кубок. — Чем вчера баню топили?

— Я уголька березового приготовил да холодца густого. Коней прикажешь ныне седлать али обождешь маненько, отдохнешь после веселья вчерашнего?

— Мы оба здесь свалились или только я?

— Оба до дома не дошли, Андрей Васильевич, — кивнул, ухмыляясь, дядька. — Ан в трапезной угощение ужо накрыто было.

— Коли оба, тогда не так обидно, — морщась от головной боли, поднялся Андрей. — Седлай. Тут только застрянь — Иван Юрьевич еще раз пять отвальную устроить не поленится. Так на этом месте и поляжем… Обожди. Воды холодной ведро набери.

Пахом три раза подряд окатил господина ледяной водой, после чего князь Сакульский несколько взбодрился, допил рассол, закусив березовым углем и плотным, как сало, холодцом, натянул приготовленную еще с вечера свежую рубаху, порты и в шлепанцах отправился в дом, в свою светелку. Спустя полчаса он вышел уже опоясанный саблей, в алой, подбитой сиреневым атласом, епанче, в мягких, облегающих ступню, словно носок, сафьяновых сапогах цвета переспелой малины и в тонких коричневых шароварах.

— Пахом! Кони оседланы?!

— Как велено, княже! — Дядька удерживал под уздцы подаренного татарами вороного Аргамака, поглаживая его по морде. Однако скакун успокаиваться не желал: пританцовывал, ходил из стороны в сторону, недовольно фыркал.