— Вот зар-раза, колется, — с облегчением распрямляясь, пожаловался Андрей. — У тебя, часом, клопы в горбе не завелись?

— Помилуй, касатик, заметят, — замахала руками нищенка. — Пригнись.

— Кто заметит? Ночь в Москве, темно. Кому мы нужны? — Однако спину Зверев все-таки согнул. — От Шаховских уже никто не выйдет, заперлись. А прочим до нас и вовсе дела нет.

— Как угадать, сокол ты наш, когда беда подкрадется? Завсегда к ней готовым быть надобно. Тоды врасплох и не застанет. — Попрошайка стремительно семенила вдоль черного, как смоль, тына. — Ан ведь все едино не узнаешь. Свалится на голову, и не поймешь, откель взялась.

— Слушай, Ксения… — В согнутом виде догнать старуху не получалось, и Андрей опять распрямился. — Скажи, а ты только нас с княжной Шаховской сводишь или еще кому-то помогаешь?

— Да когда же мне иным помогать, касатик, коли вы с чаровницей каженный день милуетесь? — оглянулась нищенка. — Ныне токмо вам.

— А раньше?

— И иным помогала, — не стала отрицать старуха. — Сердечко-то не каменное, жалею вас, молодых. От одного весточку любой отнесу, от другой ответ передам. А там, глядишь, и коснуться друг друга захотите… Ну и сведу вместе — отчего не свести? Страсть ведь любовную, милок, ни стены каменные, ни решетки железные, ни рвы глубокие остановить не смогут. Все едино прорвется, суженых воедино свяжет.

— Крепко связывает, Ксения? Женятся потом просители твои или только милуются недолго?

— Милуются чаще… — сбавила шаг попрошайка. — Кто месяц, кто год… А ты, никак, уж отринуться от княгини замыслил?

— Нет, Ксения, нет, — мотнул головой Зверев. — Никогда. Этого не случится никогда. Покуда жив я, ни за что с ней не расстанусь. Моя она будет, только моя. Я, наверное, женюсь на ней. Чтобы уж точно. Навсегда.

— У-угу, — буркнула что-то неразборчивое попрошайка и торопливо застучала клюкой по дубовым плашкам.