Одного взгляда в окно было достаточно, чтобы убедиться в том, что клиентов там не густо. Только клерк-пуэрториканец с книжкой в бумажной обложке да пара пьянчужек в задней части лавки. Я расстегнул кобуру и вошел. Пьянчужки мельком взглянули на меня и тут же вновь занялись своим делом, а клерк продолжал следить за мной, и лицо его ничего не выражало как у каждого, кто смотрит на полицейского. В лавке работал кондиционер. Пот на моей спине начал остывать. Я прошел к прилавку. Пуэрториканец вежливо обратился ко мне: - Да, офицер? Я вынул пистолет и направил ему в живот: - Выкладывай из ящика все, что есть. Я следил за его лицом. В первые несколько секунд оно выражало шок, простой и ясный. Затем, когда, вероятно, он решил, что я не полицейский, а грабитель, то отреагировал так, как и должен был. - Да, сэр, - произнес он очень быстро и повернулся к кассе; он всего лишь служащий здесь, деньги-то не его. Пьянчуги замерли. Они стояли, как наполовину растаявшие восковые статуи, каждый держал по две бутылки сладкого вермута. На меня они не смотрели. Пуэрториканец вытаскивал пачки банкнот из кассы и выкладывал их на прилавок: однодолларовые, затем пятидолларовые, потом десятки, наконец двадцатки. Я схватил первую пачку левой рукой и сунул в карман брюк, затем переложил пистолет в левую , руку, а правой забрал остальное. Пятерки в другой карман, а десятки и двадцатки за рубашку. Пуэрториканец оставил кассу открытой и стоял возле нее, уткнув руки в бока, показывая, что ничего не намерен предпринимать. Я снова переложил пистолет в правую руку и убрал его в кобуру, оставив ее открытой. Затем медленно пошел к двери. Я видел их отражения в окнах передо мной. Пуэрториканец не пошевелил ни одним мускулом. Пьянчуги же теперь глазели на меня. Один из них начал какое-то непонятное движение рукой с бутылкой вермута. Второй тряхнул головой, и его собутыльник замер. Я вышел из лавки и повернул в сторону Амстердам-авеню, по пути застегнув кобуру.