Волнистые снежные кудри и такая же борода, весёлые синие глазки из-под белых кустистых бровей и крупнопористый морковного цвета нос, утонувший в белых пушистых усах. Лет двадцать назад всё белоснежное было рыжевато-русым, а теперь невысокий кряжистый дед Мазай превратился в деда Мороза, и ещё добавилось обтянутое толстым серым свитером пузцо под распахнутым кожухом… Это был Щегол — Иван Арсеньевич Щеголихин, самый гениальный из непризнанных художников Усть-Ушайска и самый непризнанный из гениев Российской живописи. Так он рекомендовал себя сам, и никто не спорил с этой автохарактеристикой. Когда-то Щегол преподавал в детской художественной школе, и Алексей хаживал в его любимчиках.

— Ну точно, Алёшка Овсов! — продолжал Щегол. — Ты мне вот что скажи, Алёша: тебя когда, поганца ленивого, выставлять начнут?

— Как только надерусь, Иван Арсеньевич, так сразу и выставят, улыбнулся Алексей. — А фамилия моя — Чепрак.

— Ну-ну-ну, уже и обиделся на старика. Я же знаю, что не Овсов, а как точно — не помню, помню только, что лошадиная. Вот я и говорю: выставляться надо, мелькать, если хочешь, чтобы твою фамилию знали и помнили!

— Нечего мне выставлять, Арсеньич. И не на что. И негде.

— Нечего, или не на что? Или негде?

— Нечего, — твёрдо сказал Алексей.

— Врёшь, — убеждённо сказал Щегол и покосился на пухлый планшет. Скромничаешь. Это грешно.

— Скромничать — грешно?

— Скромность, Алёша, есть высшая степень гордыни. Покажешь? — он кивнул на планшет.

— Это эскизы. Я не люблю показывать незаконченное.

— Ничего, мне можно. Всё-таки, я был твоим учителем.

— Но ведь не здесь же, — Алексей беспомощно оглядел заплёванную «стекляшку» пивной.

— Правильно. Пошли в кукольный. Заодно и выпьем на халяву.

— Там что — ёлка для алкашей?

— Там презентация первой книги нашего губернатора, на которую пригласили весь творческий бомонд, а про тебя почему-то забыли. Но я исправлю упущение властей. Пошли, Овсов! Будем делать из тебя Чепрака.