Во рту у меня стало сухо и кисло, будто под язык высыпали золы.

— А Джайян… она ведь просто… пострадала?

Корделия отвернулась в сторону, пряча выражение лица, и шагнула вдоль стены, чикая колесиком зажигалки. Свечи вспыхивали одна за другой — тусклые, дрожащие огоньки нервного оранжевого цвета.

— Нет. Она погибла, — просто сказал Ксиль. Вот так, без человеческих сантиментов и реверансов: «Прими мои соболезнования, сочувствую, время лечит…» — коротко и жестоко, не оставляя места для размышлений.

Перед моими глазами в мерцании свечных огней четко выступило ее лицо. Не слишком правильное и красивое, но настолько наполненное жизнью, что кажущееся прекрасным. По-равейновски зеленоватые глаза, мягкие русые волосы, свободно лежащие на плечах, лукавая улыбка на полных губах и острый, упрямый подбородок.

Непоседливая, непостоянная… ветреная.

— Ты, наверное, ошибся, — спокойно улыбнулась я, заглядывая в глаза Максимилиану. — Если бы с ней что-то серьезное случилось, я бы почувствовала. Она же моя… подруга… мой луч!

Синева его взгляда стала виноватой, будто небо набухло дождем. Так, наверное, смотрят духи-хранители, когда не сумеют оградить подопечных от беды.

— Найта… — начал он, но я зажмурилась, падая в нити, как в омут — резко, сбивая дыхание и разом покрываясь мурашками.

Четыре паутинки, тонкие, едва ощутимые, тянулись от золотого сгустка, бывшего мной, куда-то вверх, за пределы. Через прочное плетение, что спаяло нас с Дэриэллом и Максимилианом в единое целое, мимо светлых и ярких, похожих на стальные струны, связей, идущих к Элен и Хелкару…