Сдув пыль со школьного вестника из города Ремингтон, штат Пенсильвания, я пролистал большимпальцем страницы, увековечившие десятки бейсбольных, баскетбольных, футбольных воинов, которые свое отвоевали.

1912.

Я пробежал глазами сто двадцать открытых лиц.

Вот ты, ты и ты, мысленно обратился я к ним. Надеюсь, жизнь у вас сложилась удачно? Брак не распался? Дети не огорчали? Посетила ли вас сумасшедшая первая любовь, а затем и другая? Как, как все это было?

Избыток венков, избыток могил. Горящие глаза, чудесные улыбки.

Я уже собирался было захлопнуть этот выпуск, но…

Большой палец задержал страницу с фотографиями выпуска 1912 года, когда Первая мировая была еще немыслимой и неведомой. Тут я ахнул:

— Быть такого не может! Чарльз! Чарли Несбитт, дружище!

Он самый! В рамке далекого года, веснушчатый, лопоухий, с раздутыми ноздрями и мелкими зубами. Чарльз Вудли Несбитт!

— Чарли! — вырвалось у меня.

Над головой ливень долбил крышу. По спине побежал холодок.

— Чарли! — Я перешел на шепот. — Почему ты здесь?

С замиранием сердца я поднес журнал к свету и вгляделся в текстовку.

Под фотографией читалось: Рейнольдc. Уинтон Рейнольдс.

Прямая дорога в Гарвард.

Намерен сколотить миллион.

Любимое занятие: гольф.

Но лицо на снимке?

— Чарли, будь я проклят!

Чарли Несбитт всегда был туп, как пробка, но профессионально играл в теннис, занимал призовые места на соревнованиях по плаванию и спортивной гимнастике, а ко всему прочему не знал отбоя от девчонок. С чего бы это? Неужели девушкам нравятся такие уши, зубы и ноздри? А ведь мы готовы были приплачивать, чтобы только походить на него.