— Э-э… — замялся Серега, одновременно к чему-то прислушиваясь.

— Потому ли, что размерами мы больше всех на свете? Потому ли, что унаследовали от павшей Византии звание главной православной державы? Потому ли, наконец, что мы всегда были страной многонациональной, и все эти нации и народности худо-бедно научились уживаться вместе? Или просто потому, что мы так привыкли — и иначе уже не можем? А если не можем, так стоит ли отвыкать? Стоит ли себя ломать? Может быть, нам нравится быть Неуловимым Джо — так зачем же лишать себя этого удовольствия?

— Да ты меня совсем запутал, — почесал в затылке Серега. — Так ты за что агитируешь? Твоя статья — она за или против?

— Эх, Серега, Серега, — усмехнулся Тарас. — Ну какой же ты журналист? Разве статья предназначена для того, чтобы вдолбить в читателя правильный ответ? Нет уж, увольте. Мое дело — написать, а читателя — подумать и сделать выводы. Собственные выводы, Серега.

— Что там за шум? — снова к чему-то прислушался Серега. — Словно кто-то в сапогах топает. Схожу посмотрю.

Серега вышел в коридор, а Тарас вернулся к статье, снова погрузившись в объятия журналистской Музы. Однако из этого состояния его тут же вывел грохот открываемой двери. Тарас недовольно повернулся, ожидая снова увидеть Серегу.

Но вместо Сереги на него уставились дула двух автоматов, направленных на Тараса людьми в черной форме.

— Хенде хох!

* * *

16:30

Ленинград

Невский проспект

Антону хотелось петь. Он одновременно испытывал радость, наслаждение, удовольствие и чувство глубокого удовлетворения. В его паспорте красовалась столь желанная рабочая виза. Наконец-то дело было сделано.

Впрочем, нет — пока только полдела.

Никакого германского гражданства Антону было не нужно, как не нужна была и «блаукарта». Менять Союз на Рейх он совершенно не собирался. Его настоящая цель находилась совсем в другой части света.