- О вас говорят, - сказал он, - что вы давно пишете только для вечности. Начинаю понимать...

- Осчастливлен. Может быть, и с выставкой посодействуете?

- Оставим подковырки, - решительно сказал Гаршин. - У меня к вам дело.

- Спасибо за откровенность. - Лукин почему-то потер ладони. - Терпеть не могу притвор и благодетельных султанов от искусства. А что, интересно, вы поняли?

- Что вы нащупываете свою, трудную и необходимую дорогу.

Лицо Лукина осветилось.

- Да! - вскричал он. - Стойте, я вам сейчас кое-что прочитаю...

Он с обезьяньим проворством подскочил к груде книг, разворошил ее и с торжеством вытянул потертый томик.

- Вот, слушайте! "Не правда ли, странное явление - художник петербургский? Художник в земле снегов, художник в стране финнов, где все мокро, гладко, ровно, бледно, серо, туманно!.. У них всегда почти на всем серенький, мутный колорит - неизгладимая печать Севера. При всем том они с истинным наслаждением трудятся над своею работой. Они часто питают в себе истинный талант, и если бы только дунул на них свежий воздух Италии, он бы, верно, развился так же вольно, широко и ярко, как растение, которое выносят, наконец, из комнаты на чистый воздух". Это Николай Васильевич Гоголь. Каково, а? Север, видите ли, неживописен, гнетущ для таланта, Север, с его убранством луговых цветов, озерной синью, ярким, не чета югу, небом, огненной осенью - бледен и сер! Добро бы чиновник-искусствовед писал, так нет же, гении литературы, который и к живописи прикосновенен был. Какими же он глазами смотрел? Как очевидного не видел? А потому и не видел, что в незрячее время жил, что глаз отечественного художника спал и русская природа еще не была открыта.