Как выяснилось, смерть не уничтожила ни тайну, ни само бытие. Буту показалось, что все стало еще более таинственным. На руке не было часов, и Бут постепенно склонялся к мысли, что его клаустрофобия – следствие процессов, происходящих в мозгу, а те, в свою очередь, – результат усилий реанимационной бригады. Таким образом, Бут мог претендовать на то, что попадет в очередную книжонку типа «Они побывали ТАМ» со своими бесценными впечатлениями, полученными в период клинической смерти.

Положим, он не видел сияния «рая» и роящихся душ, которые возвращались домой, – ему досталась, так сказать, одиночная кабина-люкс в экспрессе, – и все же он был потрясен. При этом не вспотел, и пальцы не дрожат – холоден, как мраморная статуя. Стук сердца напоминал работу часового механизма – безразличный, ровный, механический звук, раздававшийся через равные промежутки с точностью метронома. Страх был ведом только сидящему ВНУТРИ. Именно тот Бут без возраста и пола мог сколько угодно задыхаться, давиться ужасом, тщетно биться о стены новой тюрьмы…

Так и было, пока кабина не остановилась. Одна из боковых стенок – прежде совершенно гладкая – треснула пополам, и образовавшиеся створки раздвинулись. Перед Бутом появился коридор, который отличался от внутренностей кабины только своей горизонтальной протяженностью. Четыре плоскости сходились, соблюдая непогрешимую перспективу, в точке абсолютной черноты. Это был до предела упрощенный мирок геометрических абстракций, прямых линий и углов, отрицавший «случайности» и «неправильности», которые присущи всему, в чем теплится жизнь.

Буту вдруг пришло в голову, что ад – это не место, не пытки, не страдания и боль, не унижение и принуждение, не рабство и не свобода, а одинокое, бессмысленное блуждание в туннеле, прорытом сквозь окаменевшее время, уже по ту сторону страха смерти – блуждание, при котором не испытываешь ни голода, ни жажды, ни усталости. Ничего, кроме сводящего с ума выбора: двигаться или оставаться в одной точке. Пребывать. Вечно.