Да, Бут не ожидал. О стерильности речи уже не было. Особенно он не ожидал увидеть тут клетку, похожую на медвежью, от которой за десяток шагов несло кровью, калом и мочой. Вначале Бут даже не заметил обитателя ближайшей камеры или, если угодно, палаты – и немудрено: в глаза первым делом бросались стены, сплошь покрытые коричневыми письменами. Поверх старых, высохших надписей шли новые – вот откуда брался один из компонентов будоражащего запаха! – и уже нельзя было разобрать ни единого слова этой мрачной абракадабры, однако почти голый человек со спутанной бородой, стоявший в глубине камеры, продолжал с маниакальным упорством водить по стене пальцем, макая его в собственную кровь.

«Сколько раз он вскрывал себе вены ЗУБАМИ?» – подумал Бут и поморщился. Из того, что он увидел, следовал по крайней мере один вывод. Есть плохие места. Есть очень плохие места. Но как назвать место, где даже нельзя покончить с собой?

– Тут мы держим неизлечимых, – продолжал Кафка бодрым и невозмутимым тоном гида, знакомящего новичка с местными достопримечательностями. – Вот, например, особо тяжелый случай. Хорошо, что хотя бы редкий. Не больше одного на тысячу.

Бут вздрогнул. Глаза подсказывали ему другое. Он видел ровные ряды клеток по обе стороны прохода, которые уходили в бесконечность и растворялись в темноте. Оттуда доносились стоны, чавканье, всхлипы… и непрерывный тихий шорох, заменявший тут скрип перьев и дробь клавиатуры.

– Теперь предлагаю заглянуть в нашу тюрьму. – Кафка был сама любезность. – Вы познакомитесь с системой исправления небезнадежных. У них хорошие перспективы.

– Не надо, – сказал Бут. – Я все понял.

– Ну, дорогой мой, на это даже я не претендую, – заметил Кафка скромно. – Впрочем, мне все равно. Тогда давайте покончим с этим. Вы предупреждены.

С видом человека, до конца исполнившего свой долг, он запер дверь психушки и направился к себе.