— А ко-ому пи-иро-ожки?!.. — заходилась торговка колоратурным сопрано.

Было ей лет сорок. Судя по одежде, ещё не совсем утратившей некоторую элегантность, занималась она своим нехитрым ремеслом не так давно, но оно, тем не менее, уже оставило на её лице неизгладимый отпечаток. Печать злости на свою страну; злости, которую она теперь выливала на всех окружающих. Вероятно, до этого она служила в каком-либо государственном учреждении на непыльной должности в тепле и с зарплатой, а теперь была вынуждена торговать на улице, и в дождь, и в слякоть, и в жару, и в мороз.

Главным для Пупсика было вовремя поймать её взгляд, опередить торговку на какие-то доли секунды, чтобы не дать воли разъяриться на попрошайку. В противном случае — пиши пропало.

В конце концов торговка что-то почувствовала, забегала глазами по толпе в поисках того, что вызвало у неё неясную тревогу, затем опустила глаза.

— А кому пи-и…

Её зазывный крик оборвался, лицо посуровело, казалось, ещё чуть-чуть, и она взорвётся бранью на оборвыша, даже не рискнувшего попросить, а лишь посмотревшего на её товар умоляющим взглядом. Но вместо этого наполненные воздухом лёгкие издали сдавленный выдох, а сама торговка вдруг как-то осела, стушевалась и стала похожа на проколотую надувную куклу. Её глаза намертво попали в ловчую сеть взгляда Пупсика.

— Бедненький, ты кушать хочешь? — спросила она потусторонним голосом, не отрывая остановившихся глаз от Пупсика. — Пирожочек будешь? С картошечкой?

«И с капустой», — сказал взглядом Пупсик.

— …И с капусточкой, — предложила торговка. — Сейчас я тебе пару пирожочков, горяченьких…

Её руки зашебаршили в корзинке как бы независимо от застывшего тела.

«По два пирожка», — молча скомандовал Пупсик.