Холода в городе наступили внезапно. Лютый холод сковал реку и заставил жителей забиться в дома. Но хуже всего, конечно, было то, что замёрзла акватория порта, подвоз хлеба из Африки прекратился, и призрак голода встал над городом. Даже специальные ледокольные триремы, вызванные из Сиракуз, не смогли пробиться к полису. Они маячили где-то на горизонте, там где блеск льда смешивался с блеском холодного неба. Флаг-адмирал отряда, по льду, на собачьих упряжках, добрался до города и теперь по утрам, вместе с Императором возжигая благовония в храме Зевса, смотрел, как сиракузцы ломами и тяпками пытаются освободить из ледовых объятий вмерзшие триремы. Давалось это не легко. Обмороженных уже считали сотнями. Неслыханное дело! Даже бронзовые цепи на невольниках пришлось заменить на веревки!

Жизнь в Помпеях замирала, и не было, казалось, силы, способной вернуть ее к жизни.

Утром Ирокезову старшему вручили депешу. Круглая печать на витом шнуре с изображением совы, играющей в бильярд, свидетельствовала о принадлежности ее к императорской канцелярии. Император желал видеть Ирокезова старшего. Запахнувшись в хитон цвета хаки, народный герой явился на зов.

Уже подходя к Большому залу он почувствовал лёгкое беспокойство. Неприятности были рядом.

Император сидел, как и всегда около окна, разглядывая город. Вокруг него, не спеша, сознавая свою безнаказанность, бродили мелкие неприятности. Иногда кто-то из них останавливался и гадил прямо на мозаичный пол, а иногда, промахиваясь, на ковёр персидской работы.

— Твои? — не скрывая досады, спросил император.

— Мои, — ответил Ирокезов и пнул одну из неприятностей ногой. Она заскулила и отбежала к дальней стене, чтоб и там нагадить в отместку за оскорбление. Оба они, и император и Ирокезов старший несколько секунд наблюдали за тем, как она, меняя цвет, сливается с настенной мозаикой. Когда смотреть стал не на что, Император сказал: