- Петр Алексеевич, - Чижиков прижал руки к галстуку, - Петр Алексеевич, я больше не буду.

- Кеша, - ласково поинтересовался директор, - у кого на экскурсии в Петропавловке школьник свалился со стены, чудом не свернув себе шеи?

...За окном была Нева, здание Академии художеств на том берегу, почти неразличимый отсюда памятник Крузенштерну.

- Голубчик, - сказал директор. - Мне, конечно, будет без тебя не так интересно. Но я потерплю. Оставь ты христа-бога ради меня и мой музей в покое.

Чижиков махнул рукой и пошел к дверям.

Исполнилось ему недавно тридцать шесть лет, был он худ, мал ростом и сутуловат. Давно привык он к тому, что все называют его на "ты", к своему несерьезному имени и фамилии, которые когда-то так раздражали его, привык к вечному своему невезению, к выговорам, безденежью, к тому, что друзья забыли о нем.

Он не стал дожидаться конца дня, написал заявление, молча оставил его в отделе кадров, натянул пальтишко и вышел на улицу.

Ревели в едучем дыму "МАЗы" и "Татры" на площади Труда. Чижиков медленно брел по талому снегу бульвара Профсоюзов, курил "Аврору", вздыхал, пожимал на ходу плечами.

В "Баррикаде" он взял за двадцать пять копеек билет на новый польский фильм "Анатомия любви". Подруги жены фильм усиленно хвалили, но возвращалась жена с работы поздно, и все было никак не выбраться в кино.

Фильм Чижикову не понравился. Актрисы все были милые и долгоногие, главный герой крепколицый и совестливый, они увлеченно работали, модно одевались, жили в просторных квартирах, и какого лешего они при этом дергались и закатывали сцены, оставалось совершенно неясным.

Потом он отправился в Русский музей. На выставке современных художников увидел он замечательную картину: в тайге, на опушке, стоит маленький бревенчатый дом, над крышей дымок струится, рядом бежит прозрачный ручей, и треугольник каких-то птиц - гусей, наверное - или лебедей? - тянется на закат.