Даржек закурил и задумчиво выпустил колечко дыма.

— Странно это все…

— В «УниТел» случались вещи гораздо более странные и неприятные. Взять хотя бы тридцать один иск от держателей акций; вспомнить о спорах вокруг патента, о комиссиях Конгресса, о расследованиях Межштатной Коммерческой Комиссии, об угрозах военных прибрать к рукам весь проект, то самое странное заключается в том, что компания еще цела. Все эти всевозможные правительственные запреты и ограничения. Да и саботаж… Доказать я ничего не могу, но знаю наверняка, что саботаж имел место. Хотя, самое неприятное — постоянные сбои в работе оборудования. Сколько раз мы, думая, что все на мази, натыкались лбами на новые неполадки… Страшно вспомнить, сколько раз мы заходили в тупик… И все это время меня не покидало чувство, будто кто-то посторонний знает о ходе дел не меньше, чем я сам. А может, и больше. За мной постоянно следят вот уже два года, и это начинает действовать на нервы.

— Интересно, почему задерживается Уокер? — сказал Даржек.

— Он на задании. Скоро появится.

Откинувшись на спинку сиденья, Даржек принялся изучать мигающую неоновую рекламу в окне ресторанчика. Он все еще не разобрал смысл словосочетания «РЕНОИЦИДНОК ЯСТЕЕМИ», когда входная дверь распахнулась, и в зал поспешно вошел Рон Уокер. Не сбавляя шага, он прошел к их кабинке, бросил шляпу на соседний столик и сел рядом с Даржеком.

— Что новенького? — спросил Даржек. Уокер пожал плечами.

— Ничего особенного. Ходят слухи, что мэр введет ограничения на пользование водой, если в ближайшее время не начнутся дожди. Метеослужбы утверждают, что нынешнее лето будет самым жарким за последние сорок восемь лет. Или восемьдесят четыре? Не помню. На следующей неделе в городе ожидаются три комиссии Конгресса; одна из них, совершенно случайно, опять — по поводу «УниТел». Какой-то судья то ли в Детройте, то ли в Чикаго, постановил, что неспособность мужа оборудовать дом кондиционером не является причиной, достаточной для развода. Словом, лето, похоже, выдалось скучное.