— Миш, можно тебя? — робко.

Зойка на такое обычно отвечает: «Можно, только не здесь». Я посмотрел вдаль.

«Опель» стоял пока еще пустой.

— What’s that so black aging the sun? — на всякий случай поинтересовался я.

Он вздохнул. К языкам Петька не имел ни малейшей способности. В отличие от меня он и родился в Константинополе (то есть, наверное, в Стамбуле?), но ни турецкого, ни немецкого, ни греческого не знал абсолютно. И русским овладевал с трудом, как бы в чем-то сомневаясь. Когда родители разобрались, что мальчика надо не учить, а лечить, было уже поздно. Пароход ушел. Я не понимаю, как же так: вот рука, а называется по-разному, жаловался он. Не должно так быть… При всем при том память у него была феноменальная.

— Миш, тут такое дело… помнишь, мы как-то о всяких случайностях в истории рассуждали? Давно еще.

— Кажется, помню, — пожал я плечами. — А что?

— Ты мне еще программу составлял… ну, для поисков…

— Это помню.

— Вот посмотри… я тут обработал кое-что… — он подал мне кассету для раухера.

— Может быть… ну… интересно покажется…

Я взял. Покрутил в пальцах.

— Видишь ли, друг мой… Я сейчас не дома живу. Смотреть не на чем.

— Почему не дома? — в ужасе прошептал Петька.

— Да ничего особенного. Опять с маман поругался. Переселился на лодку. Но раухера там нет. Обычная история. Сапожник без сапог.

— А хочешь, я тебе свой дам? — с готовностью предложил Петька. — Альбом. На всю неделю. Хочешь?

— Тебе так надо, чтобы я это прочитал? Петька кивнул:

— И если что-то непонятно будет — звони. Из внутреннего кармана пиджачка он вытащил альбом: мощный, дорогой, фирмы «Идеал». В чехле тисненой кожи.