На столе перед ним – его руки, похожие на два дряблых овоща. Одна – розовой ладонью к потолку, так что был виден узор линий, поглядев на который много лет назад, когда он был совсем маленьким, женщина, наполовину француженка, наполовину шанго, предсказала ему героическое будущее. Другая лежит к верху тыльной стороной цвета красного дерева, с узловатыми, согнутыми пальцами, будто изготовившимися выстучать нервный ритм.
Она не шевелилась.
Высокий лоб интеллектуала и линия носа были, вероятно, берберскими. Но за переносицей ноздри широко расходились и сплющивались, большой рот был под стать пухлым щекам, округлому подбородку и сильной пигментации. Все это – от шинка. В те дни, когда еще было время на шутки, он нередко говаривал, что лицо у него – как карта его страны: захватчик до глаз, местный ниже.
Но сами глаза, составляющие пограничную линию, были просто человеческими.
Левый почти прятался под опущенным веком: после попытки покушения в 1986 году он стал бесполезен, длинный шрам до сих пор стягивал кожу на скуле и виске. Правый был блестящим, острым и быстрым – сейчас расфокусированным, поскольку на второго человека в комнате господин президент не смотрел.
Мертвая ночь душила Зэдкиэля Ф. Обоми, семидесяти четырех лет, первого и пока единственного президента бывшей британской колонии Бениния.
Не видя, он чувствовал… За спиной – колоссальная пустота Сахары, до нее более тысячи миль, и все же, чудовищная и зловещая, она громоздилась в подсознании, будто грозовой фронт. Перед ним – за стенами, за шумным городом, за портом – ночной бриз Бухты с запахом морской соли и пряностей с кораблей на рейде. По обе стороны – кандалами, приковавшими его руки к столу, мешающими – вопреки наполовину осознанному желанию – шевельнуться и перевернуть следующую страницу в пачке подлежащих рассмотрению документов, – бремя процветающих стран, которым улыбнулась судьба.