— Я должна следить за тобой, — изрекла она вежливо-официально. — Меня зовут Анжела-Мари Бартлмен. А как зовут тебя?

— Барбара Гордон.

— Разве ты не хочешь хлеба? — ее рука быстро скользнула по тарелке, схватила последний кусок хлеба и спрятала его под фартуком. — Пойдем, я покажу тебе, что надо делать.

Девочка, волнуясь, последовала за ней, и Анжела-Мари протянула руку и по-дружески обняла ее за талию.

— Почему тебя отправили сюда? — спросила она.

Это было обычное начало, первый вопрос, который в приюте задавали каждому. Он открывал дверь всем видам драмы; но новенькие не всегда попадались на эту удочку. Ответы обычно бывали весьма прозаичными: «У меня умерла мама» или «Мой папа умер, и мама вынуждена пойти работать». Только потом, когда ребенок осознавал потенциальные возможности удачно придуманной истории, он делал признания, которые, без сомнения, поднимали его статус, и волосы дыбом на головах слушателей.

Барбара была из числа скрытных. Она пробормотала что-то о «чахотке» и повесила голову.

— Мой отец перерезал себе глотку, — как бы невзначай сказала Анжела. — Надзирательница сказала, что тебе надо принять ванну.

В поведении Анжелы-Мари было что-то подобострастное, несмотря на живой и командный тон. Ее волосы были зачесаны назад, глаза нервно бегали; впрочем, она стала уверенней в себе, когда таскала Барбару туда-сюда, открывала шкафчик, куда та должна была класть свою одежду, раскачивалась на кровати, проверяя ее прочность, показывала, как снимать и складывать красное одеяло.

— Мы с тобой будем дружить, — объявила она, потом не столь уверенно добавила: