Мышь полностью переваривает пищу за час-полтора, а змея - за несколько недель.

Деление клеток некоторых бактерий происходит за час-два, а клеток многих высших организмов - за несколько дней.

У каждого вида свое время, свое пространство. Свои отрезки жизни... Быстрому муравью моллюск показался бы окаменевшей глыбой. А если вспомнить явление анабиоза...

Статуи стояли перед ним совершенно неподвижно.

Но он уже догадывался, что их неподвижность кажущаяся. И еще он догадывался, что это вовсе не статуи, а... люди. Люди с другой планеты, из другого мира, из другой живой ткани, из другого времени. Наши столетия для них - мгновения. Очевидно, и процессы неживой природы там протекают в совсем ином, намного более медленном ритме.

Пять лет понадобилось этой непонятной женщине для того, чтобы почувствовать боль в ноге и начать реагировать на нее. Пять лет понадобилось мужчине, чтобы сделать один шаг.

Пять лет... Он, Михаил Григорьевич, за это время прожил большую жизнь, нашел и потерял товарищей, узнал самого себя, испытал в огне свою любовь и ненависть, изведал боль, отчаяние, радость, горе, счастье.

А нервные импульсы этих существ все еще ползли по их нервам, сигнализируя женщине о боли, мужчине об опасности.

Он шел через фронты - израненный, измученный, неукротимый - к победе. И хрупкая золотоволосая женщина, его жена, шла рядом, деля все трудности и радости.

А женщина, которую все считали статуей, все эти годы опускала руку к больному месту, а мужчина делал первый шаг...

Это казалось невероятным, но Михаил Григорьевич слишком хорошо знал, что в природе может случиться все, что многообразие ее неисчерпаемо,

"Пройдут еще десятки лет, - думал он. - Умру я, умрет мой сын, а для них ничего не изменится, и ни обо мне, ни о моем сыне они не узнают. Наше время омывает их ступни и несется дальше, бессильное перед ними. И все наши страдания, наши радости и муки для них не имеют никакого значения. Они оценят лишь дела целых поколений".