- А зачем тянуть? - сказал Пресветлый. - Завтра утром и являйся.

Торговец заверил, что да, непременно; принц принял заверения и встал с кресла - пора было возвращаться в усадьбу. Он с жалостью поглядел на доску с фигурками, кивнул телохранителям и пошел к выходу из шатра.

Парни Раф-аль-Мона услужливо распахнули клапан и проводили покупателя почтительными взорами. Не глядя на них, принц покинул шатер и забрался в паланкин. Коктару он только молвил: К выходу , - и весь оставшийся путь провел в молчании, опустив занавеску и невидящим взглядом скользя по подушкам в такт покачиваниям.

У границы рынка с остальными районами города проводник остановился и выжидающе посмотрел на паланкин. Принц поначалу даже не понял, почему возникла задержка, выглянул из-за занавески, поморщился и велел Джергилу расплатиться. Коктар благодарно кивнул - совсем не так подобострастно, как раньше, - и исчез в людской толпе.

- Куда теперь, господин? - поинтересовался телохранитель.

- В усадьбу.

Носильщики пустились в обратный путь, а он покачивался на подушках и думал об игре. Возможно, махтас поможет разогнать скуку, пока не вернется отец. А потом - на север, как можно дальше в горы, забраться в какой-нибудь охотничий домик, просыпаться с рассветом, скакать по склонам и стрелять в горных козлов; выслеживать барсов, купаться в студеных ручьях - все, что угодно, только бы подальше от этой сводящей с ума жары.

/И снов/

Да, и снов. Хотя, от них-то не скрыться даже в горах.

Разумеется, покачивания привели к тому, что Талигхилл снова заснул. А иначе и быть не могло. Не ломать же себе голову над тем, что значили те черные лепестки на туфлях...

Скорбь. Великая скорбь и великие заботы. Лепестки липнут к подошвам, и их не стряхнуть. Разумеется, подошвы. Это же сон. Это же просто сон! Но скорбь здесь все равно чувствуется, как наяву. Она переполняет душу, и Талигхилла трясет от нахлынувших чувств. Трясет. Проклятые лепестки!