- Садись, - Домаб указал на кресло рядом с собой. - Я напомню тебе.

- Я не думаю, что...

- Мы говорили о снах, Талигхилл, - управитель посмотрел прямо в лицо этому тридцатилетнему мужчине, которому рано или поздно предстояло стать правителем страны. Другие трепетали перед взглядом Пресветлого, но Домаб уже привык к этим излишне бесстрастным, словно неживым глазам. И он привык говорить принцу ту правду, которой тот не хотел слышать. - Речь шла о снах. Твоих вещих снах. Я спросил, не приснилось ли тебе сегодня ночью что-нибудь подобное - слишком уж мрачным было твое лицо. А ты стал утверждать, что тебе никогда ничего подобного не снится. Ты взрослый мужчина, Талигхилл. Пора посмотреть правде в глаза: Пресветлые - не просто династия правителей. Каждый из... вас обладает теми или иными Божественными способностями, дарованными свыше.

- Домаб, подожди, - принц поднял руку, словно желая оградиться от этих слов. - Я знаю про способности. Это что-то связанное с наследственностью, но, демон! не нужно говорить о богах.

Управитель тяжело вздохнул и покачал головой:

- Ты столь же упрям, как и раньше. Боюсь, даже мне тебя не переубедить. Жаль. Жаль, потому что лучше бы переубедил я, чем жизнь. А уж она-то рано или поздно примется за тебя.

- С жизнью я как-нибудь разберусь, - натянуто улыбнулся Талигхилл.

- Дай-то Боги, - снова покачал головой Домаб. - А что это у тебя в руке?

- Это? - переспросил принц. - Подарок. Я решил, что одних извинений будет недостаточно, и выбрал вот это.

Он стал разворачивать сверток. Домаб наблюдал, и по мере того, как статуэтка освобождалась от объятий бумаги, на губах его все явственнее проступала легкая ироничная улыбка.

- Как ты думаешь, кто это? - спросил управитель.

- Мудрец, наверное, - Талигхилл повертел в руках свой подарок. - А что?