Когда умер отец, я бросил художественное училище: надо было помогать ей в теплицах. А потом и её не стало, но к этому времени я уже столько лет прожил в Милвилле, что трудно было сдвинуться с места.

- Эд, - сказал я, - а из наших школьных ребят тебе кто-нибудь пишет?

- Нет, - отвечал он. - Даже и не знаю, кто куда подевался.

- Помнишь Тощего Остина? - сказал я. - И Чарли Томсона, и Марти Холла, и Эльфа... смотри-ка, забыл фамилию!

- Питерсон, - подсказал Эд.

- Верно, Питерсон. Надо же - забыл фамилию Элфа! А как нам бывало весело...

Эд отключил провод и выпрямился, держа телефон на весу.

- Что же ты теперь будешь делать? - спросил он.

- Да, видно, надо прикрывать лавочку. Тут не один телефон, тут все пошло наперекос. За помещение тоже давно не плачено. Дэн Виллоуби у себя в банке сильно из-за этого расстраивается.

- А ты веди дело прямо у себя на дому.

- Какое там дело, Эд, - перебил я. - Нет у меня дела и никогда не было. Я прогорел с самого начала.

Я поднялся, нахлобучил шляпу и вышел. Улица была пустынна. Лишь две-три машины стояли у обочины да бродячий пес обнюхивал фонарный столб, а перед кабачком под вывеской "Веселая берлога" подпирал стену Шкалик Грант в надежде, что кто-нибудь угостит его стаканчиком.

Мне было тошно. Телефон, конечно, мелочь, и все-таки это означает конец всему. Окончательно и бесповоротно установлено: я неудачник. Можно месяцами играть с самим собой в прятки, тешить себя мыслью - мол, все не так плохо и ещё наладится и стрясется, но потом непременно нагрянет что-нибудь такое, что заставит посмотреть правде в глаза. Вот пришел Эд Адлер, отключил телефон и унес, и никуда от этого не денешься.