Господская половина дома представляла собой зал — столовую, каморки — мою и братьев, как взрослых, комнату обеих младших сестер, по малолетству живущих вместе, две комнаты, занятые семьями рабов — домашних слуг и несколько нежилых. Они были частично заняты всяким барахлом, включая готовые доспехи и оружие, которые хранить за тыном было опрометчиво. Под домом подвал с погребом, занятые продуктовыми запасами. Все это отапливалось тремя печами, чего было достаточно из-за мягких, фактически отсутствующих зим. Снега тут на равнине не знали.

Рабская была так же разделена на клети-комнаты рабов, слободских кузнецов и их обслуги, которые из соображений безопасности в большинстве своем за забором не ночевали. Так же из соображений безопасности домашние слуги жили отдельно.

К дому примыкала конюшня/коровник/курятник на наших кур, коров и лошадей. Их туда и увел молодой раб Ивар, один из упомянутых слуг, когда мы въехали во двор. Рядом сруб кузни, объединенной с баней одной крышей. Из живности в борге были еще собаки, но те жили с хозяевами.

После грозного рыка отца Харальд проводил меня до уже натопленной бани. Несмотря на вернувшееся у меня головокружение, мы помылись. После чего он же довел до моей каморки, где уже ждала мать с компотом и приготовленным к использованию колдовским ганджубасом. Выпив кружку этой смеси, я мгновенно отрубился.

Когда я проснулся, в доме происходила непонятная суета. Какой-то гомон, мельтешение, бряканье, скрежет со всех сторон. Вставать не хотелось. Совершенно не помнил, что мне снилось, но осталось стойкое ощущение, будто снились кошмары. Поразмыслив, решил, что сие хороший знак.

Повалявшись под шкурой, встал. Одел лежащие на скамье напротив холщовые рубаху и штаны, сунул ноги в тапки из медвежьей шкуры и, выйдя из комнаты, поймал летящую по лестнице двенадцатилетнюю сестренку Хильду.