«Нет, я не отступлю, никогда в жизни! — думал он. — Пусть будет все ясным, и до конца. Не надо только нервничать. Но кому объяснять? Доминак ушел. Пожалуй это лучше. Сегодня я смогу вспылить, сказать лишнее».
Сотрудники института стали расходиться. Мартинсон сидел, скрестив руки.
Шельба растерянно улыбался.
Сжимая в руках гнутую спинку стула, Галактионов сказал:
— Я чувствую себя страшно утомленным. Впервые так…
— Вы очень бледны, и глаза воспалены, — говорил Шельба. — Вам надо отдохнуть. Знаете что, выбросим сегодня из головы все и поедем. Завтра договорим… Я вам устрою отдых с развлечениями.
— Я поеду домой.
— Ну, как хотите.
Кабинет опустел. Это была большая квадратная комната с низким потолком, с уродливо нависающей рамой балок. Галактионов скорее почувствовал, чем заметил этот низкий тяжелый потолок и маленькие, как в башне, окна.
БОЛЬШИХ ГОРОДОВ ОДИНОЧЕСТВО
Даниил Романович вышел на площадь. По ту сторону ее выси лось белое с синеватым отливом здание штаба ОВОК. Вправо и влево ущельями прорезались улицы, громады домов стояли утесами. Многомиллионный город днем выглядел величественным и мрачным. Лучи солнца не попадали в узкие и глубокие улицы. Машины мчались безмолвным потоком, временами сбивались на перекрестках перед светофором, потом разом срывались и мчались дальше с прежней скоростью.
Посередине площади нет движения автомашин, белые ленты отграничили с двух сторон дорогу для пешеходов. Тут можно идти спокойно, можно даже на ходу заглянуть в газету. Даниил Романович шел не спеша, слегка прихрамывая (после ранения), прислушивался, о чем говорят сегодня атланты. За год он хорошо изучил их язык — свободно читал газеты, понимал их речь, но сам говорил плохо: ему не удавалось произношение очень трудных звукосочетаний.