— Тебя-то я и поджидаю, — сказал тот.

— Что-то произошло, Ваша Светлость? — Рука Шарца привычно легла на лекарскую сумку.

— Можно сказать и так. Видишь ли, твоя жена…

— С ней что-то случилось?! — весь напрягшись, звенящим голосом вымолвил Шарц.

— Да нет же! Все в порядке с твоим семейством. Не вскидывайся так. — Герцог бросил на Шарца сочувственный взгляд.

Шарц расслабился.

"Нет, какой же все-таки герцог умница! "Все в порядке с твоим семейством". Всего одна фраза, а волноваться ни за кого из своих уже не надо. А то есть же такие… "Да, с твоей женой все хорошо… да, и твой старший сын чувствует себя отлично… да, и средний вроде бы тоже, впрочем, я не приглядывался, он слишком быстро бегает… да, и с младшенькой все нормально, конечно, если я ее с кем другим не перепутал…" И обмирай от ужаса после каждой паузы, жди беды от всех этих «вроде» и «если»… хорошо все-таки иметь дело с воинами!"

— А… кому тогда требуется помощь?

Почтенный отец семейства в нем успокоился, но лекарь… лекарю было дело до всех. Он не делил мир на своих и чужих, только на живых и мертвых. На тех, кому еще можно — а значит, нужно! — помочь, и тех, помочь кому он опоздал либо не смог. Это была его граница, охранять которую он поставил себя сам.

Когда-то, в самом начале, ему казалось, что он отступает, бой за боем проигрывая смерти. Ведь, раньше или позже, люди и гномы все равно умирают, и каждая такая смерть — это проигранный бой, навсегда отданная врагу земля… Немного позже — ему как раз довелось держать на руках сына милорда герцога — до него вдруг неожиданно дошло, что люди с гномами еще и рождаются, а значит, битва продолжается, нет ей конца, и его долг — стоять на этой переменчивой границе.

Сунув герцогу младенца, он тогда истерически расхохотался, пришлось даже сесть на пол, потому что ноги его не держали… Герцог и герцогиня смотрели на него встревоженными глазами.