Пожилой натягивал белоснежную хламиду, а молодые — свои европейские костюмы. Так им и надо, этим педерастам, глядя на них, без особой злости думала она, выпуская струйку сигаретного дыма из ярко накрашенных губ. Если верить газетам, то это они виноваты во всем, что случилось: то и дело требовали выкуп за свою проклятую драгоценную нефть и вообще без конца спекулировали на своем товаре, играя на любых дипломатических оплошностях. Так ведет себя избалованный ребенок на собственных именинах: этому дам кусочек торта, а этому — нет, потому что он мне сегодня не нравится. Ну теперь их праздник кончился: они за все заплатят, эти арабы. Она внимательно смотрела на людей, в панике бегущих вдоль Ротен-роу. Таких было большинство. Но некоторые, вроде нее покорившись неизбежности, просто лежали на траве, ожидая того, что предназначено им судьбой. Дженет вздрогнула, увидев, как какой-то пешеход, пытавшийся пересечь запруженную транспортом Парк-лейн, был сбит машиной. Человек — с высоты нельзя было разобрать, мужчина это или женщина, — взлетев над капотом, упал на тротуар и лежал не двигаясь. Но там, внизу, никто даже не обратил на это внимания. Что же, по крайней мере, для него все было уже кончено.

За спиной Дженет все еще суетились арабы, криками подгоняя друг друга. Первым заспешил к лифту пожилой, двое других, на ходу застегивая брюки и рубашки, кинулись следом. Идиоты. Когда лифт поднимется на девятый этаж, все уже будет кончено. Да и по лестнице им далеко не уйти.

Наконец сирены смолкли. Они пугали больше, чем мысль о грядущем забвении. Дженет глубоко затянулась и испытала глубокое наслаждение, чувствуя, как дым заполняет легкие. Ей уже было сорок, но теперь это не имело никакого значения. Она коротко и резко рассмеялась. Наплевать на возраст — теперь она никогда не состарится. Она обвела взглядом пустую комнату и в последний раз с отвращением подумала об арабах: они жили, как свиньи, совокуплялись, как свиньи, едва ли их смерть будет намного пристойнее.