Под непрерывным натиском людей мы постепенно выбираемся в вестибюль, затем — на тротуар и стоянку. Я уже не пытаюсь сопоставлять их лица с чем-то, извлекаемым из воспоминаний Терезы.

Группа подростков, стоящих у нашей машины, оглядывается на меня, девочки крепко обнимают, мальчики прислоняются в полуобъятии: плечи вместе, бедра врозь. Одна из девочек, веснушчатая, с мягкими рыжими, ниспадающими на плечи кудряшками, некоторое время робеет, потом неожиданно стискивает меня в объятиях и шепчет на ухо:

— Я так рада, что ты в порядке, мисс Ти. — Звучит это так пылко, будто она сообщает некую тайну.

Сквозь толпу, раскрыв объятия и широко улыбаясь, пробирается какой-то мужчина. Ему около тридцати, может быть, чуть больше. У него прическа, бывшая в моде не менее десяти лет назад, чересчур юношеская для его возраста, с торчащими, как бы растрепанными ветром и умащенными гелем вихрами. На нем отглаженные брюки цвета хаки, темно-синяя рубашка с закатанными рукавами и свободный галстук.

Мужчина, обнимая, чуть ли не душит меня, а запах одеколона обволакивает не хуже, чем еще один комплект его рук. Вот уж кого нетрудно отыскать в воспоминаниях Терезы: это Джеред, духовный пастырь молодежи. Он был самым страстным проповедником из тех, что были знакомы Терезе, и объектом ее страсти.

— Как здорово, что ты вернулась, Тереза! — говорит он. Его щека прижимается к моей. — Мы так по тебе соскучились.

За несколько месяцев до той передозировки группа молодежи возвращалась в школьном автобусе из дальней уикендовской поездки. Ближе к полуночи Джеред сел рядом с ней, и она, вдыхая запах этого самого одеколона, заснула, прислонясь к нему.