Проникавшие сквозь них лучи света призрачно дрожали внутри в пыльном полумраке. Это была церковь Всевышнего Господа и Святого Духа (но не Иисуса — он был особой святыней, в некотором роде сам по себе). Большинство ее прихожан, множество людей, знали Терезу, можно сказать, еще до того, как она родилась. Они ее любили, оберегали и оценивали каждый ее шаг. Это было все равно что иметь тысячу сверхзаботливых родителей.

Я чуть не рассмеялась:

— Церковь и вправду считает, что Тереза была одержимой? Он хмурится, но я не уверена, из-за чего, — оттого ли, что я

оскорбила Церковь, или оттого, что продолжаю называть его дочь по имени.

— Нет, конечно. Просто с тобой было много хлопот. — Звучащее в его голосе здравомыслие, вероятно, никогда не давало расслабиться его дочери. — Ты знаешь, в храме каждую неделю молились за тебя.

— Молились? — Я достаточно хорошо знаю Терезу и уверена, что это унижало бы ее. Сама она молилась, но была не из тех, за кого молились другие.

Отец Терезы наблюдает, не появится ли на моем лице краска стыда или хотя бы несколько слезинок. Раскаяние свидетельствовало бы о маленьком шажке к вере. Однако мне трудно принимать любое из этих понятий всерьез.

Я сажусь на кровать и глубоко погружаюсь в матрас. Так дело не пойдет. Эта двуспальная кровать занимает большую часть комнаты, вокруг нее лишь несколько футов свободного пространства. Где же я буду медитировать?

— Ну да ладно, — говорит отец Терезы. Голос его смягчился. Может быть, он думает, что победил. — Возможно, тебе еще захочется измениться, — добавляет он.

Митч направляется к двери, но не уходит. Я смотрю в окно и чувствую, что он явно медлит. Наконец ощущение странности ситуации заставляет меня обернуться.

Он смотрит в пол, схватившись рукой за шею. Должно быть, Тереза была способна интуитивно чувствовать его настроение, но мне такое не под силу.