Большей частью это были воины темных сил, они высмеивали Соламнийских Рыцарей, бранили их дохляками и недоучками и подчас плели несусветные небылицы, а мой мальчик слушал все это раскрыв рот. Мне это не нравилось, и я решила уехать. Мы с сыном, — Сара кинула мимолетный взгляд на Карамона, и тот промолчал, — отправились в Палантас. Я надеялась, что, живя среди рыцарей, он научится у них благородству, верности Клятве, научится милосердию. Я думала… — Сара отвела глаза и тяжело вздохнула:

— Я думала, там он избавится от растущей в нем Тьмы.

— Тьма в ребенке четырех лет? — не поверила Тика.

— Именно так. Вы скажете, я просто знала о той страшной смеси кровей, что текла в его жилах, но клянусь вам всеми светлыми богами, чьи имена теперь не смею произносить: я видела битву за его душу. Каждой доброй черте в нем противостояла злая, каждой злой находилась в пару добрая. Я видела это тогда, я вижу это сейчас, и теперь это гораздо страшнее…

Две мелкие слезинки скользнули по ее бледным щекам. Она опустила голову, но продолжала рассказ:

— В Палантасе я впервые услышала имя Стурма Светлый Меч, произнесенное кем-то кроме Китиары. О нем говорили, что он странствует с чужаками — в компании эльфийской девушки, кендера и гнома. Кажется, рыцарям было это не совсем по душе. Но простой народ отзывался о нем как о человеке верном и добром, а такое в те времена могли сказать не о всяком рыцаре. Я всячески превозносила Стурма в глазах сына…

— Так он узнал правду? — вмешался Карамон.

Сара покачала седой головой:

— Как я могла сказать ему? Это бы только смутило его. Это может показаться странным, но он никогда не спрашивал меня о своих родителях. В нашей деревне многие знали о том, что я ему не родная мать, и я никогда этого не скрывала. Но всю жизнь я прожила в тягостном ожидании вопроса:

«Кто были мои настоящие отец и мать?»

— Так он не знает? — изумился Карамон. — До сих пор?

— Он знает, кто была его мать, — об этом они позаботились. Но он никогда не спрашивал имени отца. Быть может, он думает, что я не знаю.