Шел четвертый час допроса подсудимого.

— Насильничал ли ты красных девиц? — в который раз интересовался князь Владимир.

— Таки посмотрите на меня и скажите, кого вы видите перед собой, — отвечал Кащей, выбрав линию защиты, именуемую «полной несознанкой». — Вы видите перед собой старого и больного человека. Что такому человеку может быть нужно от красных девиц, кроме доброго слова и уважения к его сединам? Красные девицы сейчас не те, что раньше. Вы их видели? Чтоб такую снасильничать, дружина богатырей нужна, и то силенок может не хватить.

— Отпираешься, значит? Ладно, к допросу свидетелей мы можем приступить позже. А не замышлял ли ты козни супротив земли нашей вообще и правления моего в частности?

— Обижаете, гражданин начальник. Я, может быть, и нежить, но я своя, славянская нежить. Нельзя априори обвинять меня в отсутствии патриотизма. Сколько раз я мог продать вас хазарам, печенегам, кипчакам, половцам или татаро-монголам? Лучше не спрашивайте, сколько. Я бы уже олигархом был, даже если бы за каждый раз, когда я отклонял такие предложения, мне заплатили хотя бы по одной монете. И вообще, я рассматриваю этот суд как попытку опорочить мое честное имя, и в том случае, если меня не устроит вынесенный приговор, я оставляю за собой право обжаловать его в вышестоящей инстанции вплоть до суда по правам человека в Гааге.

— Где? — уточнил князь.

— В Гааге. Это в Европе.

— Европейские суды нам не указ, — отрезал князь. — В Триодиннадцатом царстве есть только одна высшая инстанция — я. Государство — это я. Закон — это я. И мои приговоры у меня обжалованию не подлежат.

— Произвол! — заявил Кащей. — Вижу, что в нашей стране до сих пор имеет место диктатура и культ личности. Очень неприятная тенденция, доложу я вам. Что же, как хотите. Душите свободу слова, сажайте политзаключенных вместе с уголовниками. Грядущие поколения нас рассудят.