"Я агрессивна. Думаешь, это легко дается?" Он ответил: "Не хочу засиживаться. Могут быть неприятности". Он это говорил в буквальном смысле. Она ему нравилась. Но она была беззащитна. "Разве у тебя в первый раз будут такие неприятности?" Он ответил с ласковой улыбкой; "Нет, это у тебя они будут в первый раз".

Но отказаться от нее он не смог. Он был нежен, все сделал как надо, взял грех на душу, - в надежде, что она еще встретит человека, для которого себя берегла, и узнает настоящую любовь. По крайней мере он оградил ее от пижонов, которые женятся только на девственницах, и от хищников, которые тоже высматривают девственниц, но вовсе не для женитьбы. Для нее - такой хрупкой, ранимой - и у тех и у других было чересчур мало доброты.

И когда на следующее утро он уходил, тоже болела голова. Такие же мучительные уколы, ритмичные удары чуть выше переносицы. Расставаясь с девушкой из Мэна, он почувствовал в себе перемену. В точности как сейчас. Неужели он слабеет?

Почему его находят несовершенные люди? Почему их к нему так тянет?

Он не был ни мудрецом, ни благородным рыцарем - и знал об этом. Он был не добрее большинства людей, - дай им шанс, они без труда заткнут его за пояс. Но отчего-то все, кто нуждались в доброте, не могли пройти мимо него. А сам он ни в чем таком не нуждался. Ни в ласковых словах, ни в нежных прикосновениях. Сколько себя помнил.

Мыслимо ли - всегда отдавать и ничего не хотеть взамен? Отдавать, сколько б ни попросили? Это все равно что жить за анизотропным стеклом: ты их видишь, они тебя - нет. Полифем, одноглазый узник своей пещеры, желанная дичь для одиссеев, выброшенных на берег волнами... И разве на Брубэйкера, как на того полузрячего великана, не охотятся жертвы житейских кораблекрушений? Есть ли предел тому, что он способен им дать? Все, что он узнал о желаниях, он узнал от них. На свои собственные потребности у него не хватало зрения.