– Какая еще отметочка?

– О залоге, разумеется, – квестор обиженно-удивленно вздернул брови.

– Я вас запомнил.

– Вы-то запомнили. А вот я вас могу забыть. Как имя вашего меча?

– Бальмунг.

– Великолепно!

Уголек квестора щекотливо затанцевал по Зигфридовой ладони.

– Отметочку поберегите. До конца представления, – квестор квазилюбезно улыбнулся, откланялся и, перебросив перевязь Бальмунга через плечо, потопал вниз.

«Забудешь ты меня, как же…»

Зигфрид воззрился на результаты бюрократических трудов формалиста. Кое-как складываясь из черных ниточек сажи, зато распространяясь на весь хиромантический ландшафт, на его ладони рисовалось корявое и таинственное «meki balm».

Ломать голову над содержанием формулы королевичу было недосуг. Зигфрид поискал взглядом бесноватого. Но того и след простыл.

Деваться с верхотуры было некуда. Единственным местом, где можно было укрыться от глаз, представлялись недра бургундского павильона. И точно – оттуда выпорхнули первые ласточки скандала.

– Но зачем вы это сделали!? – раздавалось наверху. – Постеснялись бы людей!

Голос принадлежал, похоже, пресвитеру Германариху.

– Я давно вам говорил, что его надо крестить, крестить и еще раз крестить! – это епископ.

– Три раза вроде не крестят! – кто-то из сопалатников.

– Да что вы от него хотите? У него же отец – ульфхедин! А кем будет сын ульфхедина? Злостным этим самым хином! – кажется, снова Германарих.

– А по-моему забавно, – сказала вдруг Ильдико. – И шкура кстати. Мне с самого утра зябко.

Она обладала необычным голоском, эта Ильдико. Не скажешь громким или пронзительным, но интонированным так, будто Ильдико всегда и везде была уверена, что стоит ей открыть рот – и все вокруг начнут слушать ее и только ее. Любопытно: благодаря этой вокальной уверенности ее реплики обычно и впрямь достигали адресатов.

Но что бы там ни говорила Ильдико, право вынесения вердикта принадлежало, разумеется, королю.