Стараясь держаться в тени, Вронский побежал, но вдруг уловил слабый звук из кучи кровавых перьев.

Непонятно почему - он не собирался никого спасать - Сергей остановился и подошел к ней.

Он не ошибся. Рейвен был еще жив. Слабое булькающее сипение шло из рваной раны на горле. Но круглый золотисто-черный глаз вдруг уставился на него и подмигнул.

Отвалив туши Соколов в сторону, Вронский наклонился над ним и разобрал тихий-тихий шелест:

- Знаю... х-ххх... будет нам ... обед...

Потом шелест умолк. Глаз остановился и стремительно потускнел - как высыхающий камень.

Вронский погладил мокрую мертвую голову и встал.

До уходящих под землю ступенек он добежал без помехи. Стальную тяжелую дверь он несколько раз смазывал, поэтому и замок и и петли сработали в полной тишине.

В бомбоубежище стояла сырая холодная тьма. Луч фонаря выхватил штурвал запора второй двери. От комингса в разные стороны брызнули серые комки. Крысам не терпелось попасть внутрь. Но железобетон плохо поддавался даже их зубам. Когда Вронский подбежал к двери, из-за нее донесся тихий и очень жалобный звук.

- Сейчас, малыш, - прошептал он, - сейчас, потерпи...

Северные ворота были в двух с лишним часах пешего хода.

Глубокой ночью он подошел к титаническому сооружению из бетона и некогда крашеного кровельного железа. На фоне звездного неба едва различались черные фигуры Беркутов из внешней охраны, сидевших на гребне.

Вронский подошел ближе, молясь только об одном - чтобы котенок не подал голос... Но тот, после трех суток взаперти, накормленный и обласканный, спал, угревшись за пазухой у Сергея. Двойное дыхание с такой высоты они вряд ли расслышат...

Его окликнули на воробьином, он ответил и прошел дальше, потому что ему разрешили. Надо было идти, пока получалось. Птицы летают везде. А люди везде проходят.