Найдя свои вещи — вплоть до нижнего белья — почти в полной целости и сохранности, я быстро покидал барахло в какой-то мешок. Поразмыслив, добавил туда тряпье Сефера. Перевернув неподвижного сотника на спину, срезал с его пояса свой приятно потяжелевший кошель, злорадно помахал им перед окаменевшим лицом оппонента и любезно прикрыл яростно наблюдавшие за мной глаза.

Сзади раздался легкий шум, и я, выхватывая меч, резко обернулся, готовый к самому неприятному. Но это всего лишь сопящий Сефер влез в узкую дыру.

— Ты чего приперся?! — прошипел я с облегчением.

— Он мертв?

— Нет, — я показал на флягу, — хлебнул лишку этой дряни.

Сефер, внимательно осмотревшись, радостно схватил топор и нежно погладил щедро усыпанную самоцветами рукоять.

— Это называется воровство! — упрекнул я его.

Презрительно фыркнув, он неблагодарно напомнил мне об изъятой у связанного мага книге.

— То был трофей! — нашелся я, прикидывая, что бы еще прихватить у сотника на память.

Однако мародерствовать времени не оставалось. Влив остатки отравы в неподвижного страдальца, я вытолкнул мешок с вещами на улицу, выполз сам и, дождавшись Сефера, мягко побежал к деревьям, надеясь, что никто нас не заприметит.

— О Мидер! — простонал Сефер, устало падая на траву под большим деревом через три часа изматывающего бега по ночному лесу. — За что ты так сильно не любишь меня?

Я рухнул рядом. Отхлебнув холодной воды из баклаги Сефера, отдышался, постепенно приходя в себя. Наступал тот самый предрассветный час, когда глаза закрываются сами собой, а сон не могут отогнать даже таблетки кофеина с солью.

Быстро переодевшись, я спросил:

— Думаешь, сотник уже очнулся?

— Если не подох, то да, — потерев красные от бессонницы глаза, зевая, ответил Сефер. — И не забудь о Лейрусе. Этот от нас точно не отцепится!

Я выругался, вспомнив мстительного старикашку, который, надо полагать, уже нашел способ освободиться и, вероятно, горит сильным желанием с нами поговорить.