Глаза старика потемнели.

— Не равняй нас с ними, храбрый наездник! Мы не молимся трупам, тот из нас, кто коснется мертвечины, не смеет входить в святилище или есть с другими, пока не очистится! И мы не называем себя рабами — ибо мы сыны у Господа, Бога нашего. Да, они многое переняли у нас, те, кто пошли за Назареянином. Вся их мудрость, все, к чему стоит прислушаться в речах их священников — все взято из наших книг, из речений наших учителей. А теперь они гонят нас, будто бесчестный и наглый должник — пришедшего за займом благодетеля, как пригретый из милости пасынок — постаревшего и ослабшего отчима. Мы должны покидать свои земли, могилы предков только из-за того, что не хотим променять древнюю веру, которой тысячелетия служили мудрецы, цари и полководцы, на суеверие полукровок и рабов, выдуманное полуграмотным байстрюком, нахватавшимся вершков древней мудрости, всего лишь семь веков назад!

Каган-бек поперхнулся, с трудом удержавшись от более явных проявлений оскорбительного недоверия. Всего лишь! Песни хазар помнили прошлое на двенадцать поколений назад — это три века. «Новая» вера, от которой ушли эти люди, была вдвое старше древних преданий. Насколько же стара вера самих пришельцев?!

Из того немногого, что он знал о вере пришельцев, ничего не отвращало его сердце. Ну разве что расплывчатые слухи о некоей тайной ране, что принимал на тело мужчина, посвящавший себя Тому, кого их старейшина назвал Богом Воинств. Но страшна ли рана для воина? Впрочем, чужаки никому не навязывали своей веры, и даже, скорее, прятали ее. Это само по себе соблазняло — прячут самое ценное, разве нет?

Вечером он пришел в палатку старейшины чужаков. После вежливого разговора ни о чем — дани обычаю, как и разделенная трапеза, накрытая дочерью старика на походном столе — каган-бек перешел к делу.