К счастью, сильных порывов горного ветра больше не было, и они дошли до ворот без осложнений. Зато осложнения начались сразу, едва они ступили на каменный порог.
Сухмет не зря в свое время нагружал сознание Лотара, который приходил к Хифероа, частью своего восприятия. Почти личностное присутствие позволило ему теперь планировать все действия. И разумеется, он запомнил расположение покоев дворца, главные препятствия и постарался предусмотреть способы их преодоления. Но такого не ожидал даже он.
Когда они ступили в коридор, имеющий колдовскую акустику, от стен, которые их окружали, стали отделяться белые тени, и их становилось все больше. Спустя полминуты перед немного растерянным Рубосом и Сухметом с посохом в руках расположилась настоящая армия эрков, вооруженных арбалетами, трубками для стрельбы отравленными стрелами и просто небольшими копьями. Среди моря пернатых голов мрачными, могучими скалами возвышалось несколько Кинозов.
Рубос прошептал:
- Если ты хочешь, чтобы я через это прорубался, то ты меня переоцениваешь, Сухмет. Или дал слишком мало энергии из посоха. Не пора ли исправить ошибку?
- Нет, это еще не противники. - И, повысив голос, Сухмет уверенно произнес: - Мы послы, пришли к вашему господину с просьбой вернуть нам украденное много лет назад имущество. Доложите о нашем прибытии или пропустите нас.
Один из Кинозов взревел. В усиленной акустике его голос раскатился оглушающим эхом. Но в этом реве даже Рубосу почудились вполне понятные слова. При желании их можно было перевести на членораздельную речь примерно так:
- Проваливайте! Наш новый господин не будет слушать пустых угроз!
- А ведь угроз еще и не было, не так ли, Рубос? - спросил Сухмет, поворачиваясь к напарнику, а когда его губы стали не видны эркам, шепотом добавил: - Прячься за колонну и зажми уши...
И почти тотчас он поднял посох и быстро прочитал заклинание. Кто-то из эрков попятился, кто-то, наоборот, бросился вперед, чтобы остановить мага... Почти все Кинозы, сколько их тут ни было, тоже рванулись вперед, но им помешали суетливые эрки, а когда стало понятно, что именно вызывал Сухмет своим наговором, было уже поздно.