- Я скажу дежурному, - пообещал я. - Вам зарезервируют бокс.

- Да. Черт побери! - Он хлопнул ладонью по столу. - Мать четверых детей!

- Я поручу дежурному все подготовить.

- Сердце остановилось раньше, чем мы добрались до желудочка. Мы массировали тридцать пять минут, а оно даже не трепыхнулось!

- Как её звали? В регистратуре спросят имя.

- Макферсон, - ответил Конвей. - Миссис Макферсон.

Он повернулся и пошел прочь, но остановился в дверях. Плечи его поникли. Конвей покачнулся и едва не упал.

- Господи... - вымолвил он. - Мать четверых детей... Что я скажу её мужу?

Он поднял руки, как это делают все хирурги - ладонями к себе - и укоризненно уставился на свои пальцы, словно они предали его. Что ж, в известном смысле так оно и было.

- Боже мой, - сказал Конвей. - Надо было учиться на кожника. Ни один кожник ещё никого не угробил.

Выдав эту тираду, он пинком распахнул дверь лаборатории и был таков.

Когда Конвей ушел, бледный как смерть стажер-первогодок повернулся ко мне и спросил:

- Он всегда такой?

- Да, - ответил я. - Всегда.

За окном медленно ползли по дороге машины, окутанные мелкой октябрьской изморосью. Я смотрел на них и думал, насколько легче мне было бы посочувствовать Конвею, не знай я, что своей выходкой он преследовал лишь одну цель - выпустить пар. Это был своего рода обряд успокоения, смирения ярости, обряд, который Конвей отправлял всякий раз, когда терял пациента. Полагаю, иначе он просто не мог. И все же большинство наших работников предпочло бы, чтобы Конвей брал пример с Делонга из Далласа, который после каждой неудачи разгадывал французские кроссворды, или с Арчера из Чикаго, имевшего обыкновение отмечать очередную СНС походом к парикмахеру.