Набегались, искололи отвыкшие за зиму ступни, пришли к белым деревьям и стали пить их сок, сладкий и теплый. Сок был словно слюна, лился медленно, и не напиться им было, не напиться...

Саша Постников обычно успевал на шестичасовую электричку. В Ошалове еще можно было сесть, но потом народу набивалось много. Сначала Саша удачно уснул. Проснулся от какого-то толчка и заметил, что наискосок от него сидит Оля Рыжова. Непроизвольно, едва открыв глаза, но еще не совладав со своим лицом, Саша поморщился, но тут же улыбнулся. И все же Оля Рыжова заметила сморщенный нос и уткнулась в книжку, которую хотела было отложить. Поехали дальше, так и не поздоровавшись, хотя с детства жили на одной улице.

Саша поглядывал на Ольгу, и у него начинала горько и блаженно гореть щека, в которую когда-то Ольга попала твердым весенним снежком. Видно что-то еще, кроме колкого льда и твердой снежной крупы, вложила она в тот комок: больно уж отзывалась щека на воспоминание.

Саша вытянул из кармана газету и почувствовал опирающийся на спинку сидения и его левое плечо живот женщины, стоящей в проходе. Он стал уговаривать себя, что, садясь на конечной, самой дальней станции, никто и не думает уступать место вошедшим позже пассажирам - так уж принято. Потом попытался оценить возраст женщины - он ей место уступит, а она еще и обидится, что за старуху принял. В конце концов он измучился от своих сомнений, размышлений и прикидок, торопливо встал, уронив газету, и вышел в тамбур.

Электричка влетела под мост, застекленная дверь потемнела, и Саша на несколько мгновений остался рядом со своим мутным отражением. Светлым пятном выделялся большой, выпуклый, рано оставленный волосами лоб, под ним - усталые впадины глаз, широкие скулы и выступающая вперед верхняя губа, подбородок же пропадал и тени.