Здесь же, в этой запущенной коммуналке в районе Садового кольца, жила ее бездетная тетка, которой Ларины родители спихивали дочь в тех случаях, когда надолго уезжали из дома. А поскольку делали они это часто (оба играли в джазовом оркестре – мама на фортепиано, отец на саксе), Лара проводила с теткой большую часть своей жизни.

Тетку звали Ивой. Иветтой, как она представлялась, и Лизаветой, как было на самом деле. Тетка всю жизнь проработала в Малом театре гардеробщицей, так что ее племянница с младых ногтей приобщалась к высокой культуре. Сама Ива тоже была причастна к искусству. С юности и до самой смерти она пела в самодеятельности и участвовала в постановках драматического кружка при ЖЭКе. Голос у нее был отменный, актерские способности тоже присутствовали, поэтому Ива мнила себя несостоявшейся примой, лишенной возможности выступать в Малом только потому, что война и эвакуация помешали ей поступить в театральный вуз. Уверенность в непризнанной гениальности наложила на тетку свой отпечаток – до самой смерти в возрасте восьмидесяти лет Ива носила расшитые золотой тесьмой пиджаки, каблуки, красилась, делала начес а-ля Джина Лолобриджида и не расставалась с янтарным мундштуком. Даже на смертном одре она покуривала свои тонкие сигаретки, настаивала на опрыскивании себя духами и все норовила улечься так, чтобы в случае, если смерть заберет ее во сне, никто из обнаруживших Иву не заметил ее второго подбородка.

Когда старуха умерла, ее комната досталась племяннице. Лара тогда только окончила институт и устроилась на работу – помощником редактора на телевидении, – и своя жилплощадь пришлась ей как нельзя кстати. Но, переехав в теткину комнату с намерением радоваться жизни: водить подруг, друзей и новоиспеченного жениха для проверки половой совместимости, – она вынуждена была признать, что унаследованные ею «хоромы» для этого совершенно не годятся.