Воспоминания становились всё более навязчивыми. Каждую ночь он долго не мог уснуть, ворочался на своём старом скрипучем диване, мысленно лаская или ругая её. Днём работа, конечно, отвлекала, а вечером, всё начиналось сначала. Никого кроме неё не хотелось видеть. Он садился за книгу, газету или посмотреть телевизор, а в итоге ловил себя на том, что опять принимался бесплодно рассуждать сам с собой, очевидно избегая простого решения, взять позвонить и попросить прощения. Вернее, он много раз уже собирался это сделать, но, набрав номер до половины, клал трубку, боясь услышать её голос и ничего не ответить. Она бы сразу догадалась, кто звонит, а этого его мужская гордость вынести была не в состоянии.

Так продолжались его страдания и терзания, пока в воскресенье вечером, в самый разгар очередного их приступа, не заявились незваные гости, Володька Степанов и Марек Левицкий, с двумя же бутылками водки. Усевшись втроём вокруг маленького кухонного стола, они как-то очень быстро приговорили первую бутылку, и пока Марек с Володькой хрустели квашенными капустой и огурцами, принесёнными с собой (знали к кому идут, даже хлеба дома не было), Илья стал жаловаться им на свою судьбу. Они сразу же вошли в курс дела и выдали массу полезных советов и констатаций.

— Да плюнь ты на неё! — орал окосевший Володька, ставший по пьяному делу мужским шовинистом. Ты себе ещё такую бабу отхватишь, что эта стерва от зависти загнётся.

— Вот значит как… удивлялся Марек — жопа об жопу и разбежались, значит, как шарики в бильярде!

— Стареешь ты, Васильев! — издевался пьяный Степанов. Тебя уже женщины начали бросать!

— Нет… гудел Марек с другой стороны стола, — я завтра сам к ней пойду и поговорю. Что она, одурела совсем, что ли? Так ей и скажу…

Илья же по мере опустения второй бутылки, яростно спорил с ними, ударяя себя в грудь, или вдруг неожиданно начинал соглашаться. Когда разлили по последней, гости заметно загрустили и Володька, выражая общественное мнение, предложил сбегать, взять ещё.