- Ну и хорошо, - отозвался Петр Саввич. - Вот что скажу я вам, ребята. Вам мараться незачем, не надо, чтобы вас там видели. Особенно тебя, Косой, - обратился он к сидящему.

Товарищ его сказал, обернувшись:

- Я ему то же самое говорил, Петр Саввич. Но горяч мужик. Руки у него чешутся.

- Сиди, Косой, и слушай, что Митяй говорит. В любом деле, Косой, как в человеческом тулове, есть голова, есть руки, ноги. В нашем деле я голова, вы, двое, - речь моя, голос, а те, что по дворам бузят - руки да ноги. Все вместе - Россия-матушка.

- Я ему то же талдычу, - буркнул Митяй, отойдя от окна и присаживаясь на скамью рядом с Петром Саввичем, желая, видимо, хотя бы в собственных глазах уравнять мысль с речью.

- Ребе сейчас пристукнули, как мы сюда шли, - сказал Косой, дернув головой - воспоминание было не из приятных.

Петр Саввич остановил его жестом.

- Не надо, - сказал он. - Не люблю крови. Это их заботы, - он махнул рукой в сторону окна. - Они там кричат "Бей жидов, спасай Россию!" и думают, что, побив или прибив десяток-другой, изменят что-то в этой своей жизни. Не изменят. Это племя иродово, как хамелеоны, приучилось за тыщи лет. Хвост долой, окрас поменять - и вот они опять в своих лавках живые и опять пьют соки и кровь из народа, среди которого живут. Про бактерии слыхали? Они - как бактерии. Внутри тела и духа народа. И от того, что сто или тыщу бактерий изведешь, не выздоровеешь. Изводить заразу нужно всю, вакциной - тоже не слыхали?

- Травить, что ли? - поинтересовался Косой.

- В веке шестнадцатом, - продолжал Петр Саввич, все больше возбуждая себя и все меньше обращая внимания на своих гостей, - французские католики в одну прекрасную ночь святого Варфоломея единым ударом вырезали всех гугенотов, и ночь та вошла в историю. А мы тут цацкаемся и давим блох на теле, когда их травить надо. Дымом.